А также о своем главном guilty pleasure в интервью для The Symbol
отечественное кино
— Что в профессии оказалось совсем не таким, как вы представляли в начале?
У актерской профессии есть удивительное свойство: она постоянно обновляется. Сначала институт — один ритм, потом театр — другой. Каждый новый проект добавляет свой оттенок, свою оптику. И все это время ты остаешься в состоянии «ученика» — даже когда уже многое умеешь.
— Вы ушли из Бауманки, чтобы начать учиться актерскому мастерству. Такой жизненный переворот ведь тоже про новизну?
Да, это был самый радикальный поворот в моей жизни. Когда я поступил в театральный институт, все поменялось. И что важно: я представлял себе профессию актера по-другому. Пока ты смотришь из зрительного зала, картина одна, а когда оказываешься внутри — совсем иначе.
— А что было самым главным открытием в новой профессии?
Умение действовать. Парадокс, правда? Актер вроде бы только тем и занимается, что действует. Но этот навык приходит не сразу и неочевидным образом. Ты подходишь к нему с разных сторон: через отрывки, наблюдения, этюды, потом спектакли. Сначала появляются проблески — отдельные моменты, когда ты чувствуешь, что попал. И вдруг как будто пазл складывается и ты думаешь: «Как я раньше этого не видел?». Я, например, почувствовал, что научился, уже после Школы-студии МХАТ, спустя три года работы в «Гоголь-центре».
— Как семья и близкие отнеслись к тому, что вы пошли в актерство?
Вполне вероятно, им было не очень просто. Они не верили, думали, это хобби. Наверное, они и сейчас до конца не понимают. Многое, конечно, смогли принять, даже если какое-то время это могло восприниматься как шутка. Потом пошли спектакли, гастроли — новый уровень, новая ответственность, новые задачи. Сейчас уже все нормально. Отец иногда со смехом спрашивает: «Ты и грим используешь?». Я говорю: «Да, пап, конечно».
— А в обычной жизни пользуетесь косметикой, ароматами?
Очень редко. С детства быстро сгораю на солнце, и чтобы не добавлять лишней работы гримерам летом и не ходить с красным лицом, сделал исключение только для увлажняющего солнцезащитного крема «Урьяж Барьесан». Он совсем без запаха — это большой плюс. Но это единственное, что я использую.
— Какая роль изменила вас не как артиста, а как человека?
Я бы не сказал, что какая-то одна конкретная роль меня кардинально изменила. Все-таки это разные вещи — реальность и сцена, и со временем ты все более отчетливо их разграничиваешь. Но роли, безусловно, оказывают влияние, что-то в тебе «оседает», и в этом, пожалуй, и есть есть исключительность профессии — постоянно учиться жизни. А меняют тебя скорее навыки, которые ты берешь у героя. Недавно в Якутии, например, на проекте «Зимник» я водил фуру, а на съемках «Этерны» лепил из глины, как мой герой Король Фердинанд — эстет, который вместо решения государственных вопросов создает скульптуры. В процессе ты осваиваешь то, что в обычной жизни может быть почти недоступно. И это навсегда остается с тобой.
— Что для вас сегодня важнее: успех проекта, внутренний интерес или команда?
Сейчас я задействован в самых разных проектах и рад, что каждый из них уникальный. Это бесценная возможность для актера. Но главный критерий для меня — энергия. Если она есть и на площадке, и в материале — это чувствуется сразу. И зритель это чувствует тоже. Будь то авторское кино или массовое, независимо от жанра. Энергия передается напрямую.
— В этом году на экраны вышел фильм «Коммерсант». Вы ожидали такого успеха в прокате?
«Коммерсант» — тот случай, когда сразу чувствуешь: здесь есть что-то крутое. С первых встреч с режиссерами Никитой и Федей Кравчуками я был уверен, что он будет мощным дебютом.
— Как вы понимаете, что сценарий «ваш»?
Мне недостаточно одного сценария, чтобы понять, что проект мой — также важны команда, режиссер, продакшн, партнеры и многое другое. Если говорить про сценарий, мне нужна не оголтелая гонка сюжета, его бесконечные повороты, цель которых удержать внимание любой ценой, а скорее особая атмосфера, точные диалоги, выверенные образы. Когда в сценарии есть место паузе, нетипичной фразе, даже некой ошибке — это значит, что есть место и самой жизни. Кстати, в основе сильных сценариев часто лежит хорошая литература: так было и с «Коммерсантом», снятым по роману Андрея Рубанова «Сажайте и вырастет», и с сериалом «Библиотекарь» — по одноименной книге Михаила Елизарова.
— На сцене каждый новый спектакль проживается по-разному или это повторение?
Если я чувствую повторение, это тревожный сигнал. Настоящая радость — когда каждый раз нахожу что-то новое. Другой взгляд, иная интонация, неожиданная пауза. К счастью, сейчас у меня такой период, когда это удается легче: я играю всего четыре спектакля в месяц. Этого достаточно, чтобы роль не замыливалась и оставалась во мне.
— Какая сцена из недавних проектов далась вам тяжелее всего?
Это спектакль «Двое» в «Новой Опере». Осилить мир Марины Цветаевой — колоссальный вызов, который требует как оперативной памяти, так и огромной энергии. Там такой объем интенсивных, разнонаправленных и быстро меняющихся чувств. Для меня это своего рода «роль на вырост».
— Есть ли у вас профессиональный страх, который до сих пор не исчез?
Не сыграть сцену так, как должен, не выйти на нужную эмоцию и понять, что момент упущен и уже не разогнаться. Ну и текст забыть, конечно. Особенно в театре, где нет дубля. Есть такой мем: актер сидит в столовой театра, слышит по радиотрансляции свою сцену и понимает, что сейчас должен быть на сцене. У меня такого, слава богу, не случалось, но представить страшно.
— Как выглядит ваш идеальный день вне работы?
В идеале: сон, ничегонеделание, звонки старым друзьям, брату, встречи с ними же. Или поездка в Рыбинск. Главное — чтобы не было плана. Это ведь самое интересное, когда ты вообще не знаешь, что будет сегодня. Просто идешь, куда глаза глядят без навигатора и набредаешь на неожиданное.
— А что помогает вам восстанавливаться эмоционально?
Дисциплина. Когда знаешь, что будет трудно, — сразу планируешь время на восстановление. Сон, еда, спортзал. Короткие путешествия, но их, к сожалению, не так много. И все-таки самое главное — сон. Лучше не доесть, чем не доспать. Это железно.
— У вас есть ритуалы, без которых вы не чувствуете себя собой?
Вся моя работа — всегда ритуал. Надеваешь костюм, вешаешь микрофон, выходишь на сцену, произносишь заученный текст, встаешь в определенные точки вместе с другими актерами. Эти ритуалы, конечно, отражение профессионализма, но вне работы я иногда хочу от них уйти. Поэтому я стремлюсь в жизни наполнять смыслом каждое действие.
— Есть ли вещи, которые сегодня дают вам ощущение устойчивости?
Для меня устойчивость — что-то задумать и доделать до конца. Каждый раз, берясь за новое, укрепляешь свой стержень, и потом тебе намного легче справляться со штормом в незнакомой среде. Конечно, ехать в Якутию водить фуру и играть Цветаеву очень сложно. Но когда ты это уже делал, внутри становится спокойнее.
— Что для вас роскошь в 2026 году? Вы задумывались об этом?
Машина, собранная руками человека. Не та, что я вожу каждый день, а что-то технически крутое — старая БМВ 90-х, например. Я ведь учился на автомобилестроении, и для меня это не просто средство передвижения, а инженерное творение. А если говорить про гиперроскошь, про мечту, то это природные алмазы, которые формируются тысячи лет. Когда мы были в Якутии, я впервые в жизни попал в алмазную кладовую. И это что-то невероятное. Когда я вижу эти большие камни, внутри что-то откликается. И это не про владение, а про мысли. Такие вот мечты.
— На что вам никогда не жалко тратить деньги?
На путешествия и подарки. Совсем без сожаления. Путешествия — это впечатления, которые остаются с тобой, меняют тебя. А подарки — я просто люблю делать людям приятно. Такой радостью всегда приятно делится. Если речь о тратах на себя, уже начинаю думать: а стоит ли? А на это — никогда не задумываюсь.
— Есть ли у вас guilty pleasure?
Наверное, шахматы. Они ворвались в мою жизнь после съемок «Чемпиона мира», и я буквально злюсь на себя, когда играю по несколько часов. Бросаю все и не могу остановиться. Включается азарт, и в голове только: «я проиграл, нет, еще раз, нет, еще раз».
— Что вы приняли в себе только со временем?
Внешность. Я совсем не понимал ее раньше, а принял не так давно — во многом через кино. И еще свою мечтательность, детскость, открытость и наивность. Принятие себя — это не обязательно любовь. Это скорее успокоение и понимание своих особенностей.
— Актеру вообще важно себя любить?
Хороший вопрос. Мне кажется, и да, и нет. Если себя не любишь — не сможешь быть актером. В этом занятии есть что-то нарциссическое: тебе нужно сиять, заявлять о себе, говорить: «Я тут, смотрите на меня». Но если любишь себя чересчур — не будешь двигаться, не станешь помещать себя в сложные обстоятельства. И точно не пойдешь играть в спектакль «Двое» в «Новой опере». (Смеется).
— А давление «хорошо выглядеть» в актерской среде чувствуете?
Да, я стал обращать на это внимание. Выходы, подготовка, поиск одежды, стилисты, визажисты, фотосессии — это огромные временные и энергетические затраты. Это отдельная работа. Раньше я занимался только актерским ремеслом, а теперь часть времени уходит на это.
— Но при этом вы любите светские мероприятия?
Как ни парадоксально, на вечеринках я могу вполне расслабиться. Кто-то из коллег говорит: «Я не могу, там все неискренне, поверхностно». А я, наоборот, иногда специально выделяю вечер для общения и обо всем и ни о чем, ведь в любом разговоре может быть самородок. Это как прогулка в неизведанное. В этот момент я разгружаюсь. А потом иду в шахматы играть — и полный порядок. (Смеется).
